«Что мне золото и серебро богача?

С мертвым воздухом комнат мне нечем делиться.»

Осень в Тбилиси в том году была холодная. Непрерывно шли дожди, но даже когда они ненадолго прекращались, погода оставалась мрачной и пасмурной. Ветер рвал рваные облака.

Быстро опустился вечер. В домах зажигались огоньки, а со стороны Мтацминдской церкви доносились удары колокола, и глухой, и тоскливый звон рассыпался в отсыревшем воздухе. Александр Чавчавадзе часто выходил на балкон и напряжённо всматривался в темноту. В его доме сегодня ждали гостей. И вот четыре фигуры вынырнули из темноты.

— Сюда, сюда, — тихо позвал Чавчавадзе и вышел навстречу.

В небольшой зале богатого дома собралось немногочисленное общество самых близких друзей и родственников: поэты Григол и Вахтанг Орбелиани, Манана Орбелиани и младшая дочь Александра Чавчавадзе – Екатерина. В уголке на диванчике сидел её двенадцатилетний товарищ    Нико Бараташвили, которого в семье звали просто Тато.

Двери залы распахнулись. На пороге стояли хозяин дома и курчавый молодой человек в дорожных сапогах.

— Господа, — тихо сказал Чавчавадзе, — разрешите представить: Александр Сергеевич Пушкин.

Для Нико эта встреча была незабываемой. Притаившись в углу, он жадно слушал и запоминал всё услышанное. Голос великого поэта, звонкий и чистый, казалось заполнил все уголки комнаты. Нико, судорожно стиснув колени, внимал этому голосу, стараясь вобрать в себя всю прелесть волшебного пушкинского слога в его чарующем ямбе.  Скоро старинные стенные часы пробили двенадцать раз, и Александр Сергеевич поспешил откланяться.

Катя и Нико остались вдвоём. Они молчали. Говорить не хотелось. Ещё слишком свежо было впечатление, казалось, ещё звучат чеканные рифмы пушкинских строк. Наконец Катя прервала молчание: «Я думала, ты покажешь Александру Сергеевичу свои стихи. Ты же хотел.» «Нет, — отозвался Нико, — всё моё очень слабо… Но всё равно я напишу хорошо, вот увидишь… Ты ещё прочтёшь книгу стихов Николоза Бараташвили…

Но всё оказалось не так просто, как хотелось двенадцатилетнему мальчику. Книгу своих стихов он так и не увидел никогда. В силу многих обстоятельств колея его жизненного пути свернула совсем в иную сторону.

Нико рано стал писать стихи. Детство он провёл в доме своего отца – князя Мелитона Бараташвили. Представитель знатного, но обедневшего рода, хорошо образованный человек, князь Бараташвили служил переводчиком при наместниках Кавказа – Ермолове и Паскевиче. Несколько раз избирался предводителем дворянства Тифлисского уезда. Его дом посещали видные поэты и общественные деятели Грузии того времени:  Александр Чавчавадзе, Игнатий Иоселиани, Григол Орбелиани и многие другие. Любознательный и очень впечатлительный мальчик внимательно прислушивался к разговорам взрослых. Он мечтал стать таким же, как дядя Григол, или как отец – высоким, красивым, затянутым в мундир с серебряными пуговицами, с саблей на боку. Он мечтал стать военным, но… судьба решила по-иному.

Николоза отдали в  тифлисскую Калоубанскую приходскую школу, а затем  в Тифлисскую благородную  гимназию (ныне №1   Тбилисская классическая гимназия). Нико учился очень хорошо. Он был весёлым и остроумным мальчиком, любившим всякие проказы и шутки.  Он много писал. Его едкие эпиграммы пользовались большим успехом. Кроме того, он начал большую поэму «Иверийцы», в которой воспевалась Грузия Х-ХII веков. Ему пророчили большое будущее, однако с ним неожиданно  произошло несчастье. Николоз упал с лестницы и сломал ногу. О военной службе уже не могло быть и речи.

Эта чёрная лестница, в правом крыле школы, много лет приковывала к себе внимание, как участница, пусть очень печального, но знаменательного   случая в жизни ученика, ставшего поэтической  гордостью страны и её культуры,  но после капитального ремонта гимназии, она, то ли не вписалась в новый дизайн этого крыла, то ли вообще забыли о том, что эта лестница, ставшая когда-то одним из поворотных звеньев в жизни гениального поэта и вместе с ним стала историей, была снесена и, ставшая уже никому не нужным ломом, заняла своё место на свалке. Но… что же с Нико было дальше?..

На поступление в университет не хватило денег, и юный поэт, окончив в 1835 году гимназию, поступил на службу в «Экспедицию суда и расправы». Потомок Багратионов, за мизерное жалованье служил в пыльной канцелярии, рассматривая тяжбы, споры, составляя формулярные списки и докладные реестров. Отец обанкротился. Семья обнищала. Такова была судьба человека, чья философская лирика, по выражению критиков, своей искренностью и глубиной «напоминает псалмы Давида.»

Там отрясал я прах от ног

И отдыхал душой разбитой.

Лампады кроткий огонек

Бросал дрожащий свет на плиты.

Да! Он был одинок. Через всю свою жизнь он пронёс любовь к одной женщине – Екатерине Чавчавадзе, той самой Кате, которая привела его когда-то в дом отца послушать Пушкина. Но любовь эта была несчастливой. Екатерина вышла замуж за мегрельского принца Дадиани.

Разбитый стоял Нико на венчании своей возлюбленной в Сионском соборе. Свидетелями скольких таких страданий были стены этого храма. Быть может пред этим алтарём стояла царица Тамар под венцом, а где-то в дальнем углу таился Шота Руставели.

Жрецом и жертвой был я сам.

В том тихом храме средь пустыни

Курил я в сердце фимиам

Любви — единственной святыне.

Не мог Нико выносить более эту пытку. Он вышел из храма. Узкая улочка была запружена народом; многие залезли на колокольню, заняли крыши соседних домов.  Даже из крепости Нарикала высыпал народ, чтобы увидеть интересное зрелище – ведь не каждый день женятся принцы.

Он теперь будто плыл по течению, но в глубине души протестуя, не в силах примириться. И всё-таки казалось, совершенно сокрушённый жизнью поэт находит в себе силы для создания таких шедевров, как «Синий цвет».

Цвет небесный, синий цвет,

Полюбил я с малых лет.

В детстве он мне означал

Синеву иных начал.

Это синий негустой

Иней над моей плитой.

Это сизый зимний дым

Мглы над именем моим.

Его творчество положило начало реализму в грузинской поэзии – дороге, по которой пошли Важа Пшавела и Галактион Табидзе.  Мир, созданный в стихах Николоза Бараташвили – это мир человека широчайшей души, намного опередившего свою эпоху, человека, познавшего всю горечь жизни и безгранично верящего в торжество светлого и красивого.  Мир его души —  огромен, но не в пример его земному пути.  В 1844 году, прослужив полгода помощником нахичеванского уездного начальника, он был переведен на ту же должность в Ганджу, где скоро заболел злокачественной малярией, от которой и скончался на чужбине, в “жалкой избе”, совершенно одинокий 9   октября 1845 года в возрасте 27 лет. Похоронен был в Гандже во дворе крепостной церкви, не оплаканный родными и друзьями. Ужасный конец прекраснейшего начала…

При его жизни не было напечатано ни одной его строчки. Стихи его распространялись лишь в немногочисленных автографах и списках. Впервые несколько стихотворений   были опубликованы лишь через семь лет после его смерти, в 1852 году, а после издания в 1876 году сборника его стихов (всего 42 стихотворения, но каких!!!) на грузинском языке, он стал одним из самых популярных поэтов Грузии.

Лишь спустя почти полвека после смерти поэта, в 1893 году, его прах был перенесен в Тбилиси. У вокзала собралась многотысячная толпа, обнажившая головы и преклонившая колени перед прахом своего великого поэта.

Ушёл гениальный мальчик, и скрылся его Мерани в безоблачной дали и    полетели назад «кручи горные». «Сквозь грозу» и сейчас мчит волшебный конь, «чтобы встречный вихрь унёс думы чёрные.»

Мераб Догонадзе

доктор педагогических наук