Микаэл Хачатуров родился 26 августа 1956 г. в городе Намангане Узбекской ССР. Отец — Хачатуров Альберт Иосифович, заслуженный артист УзССР, кинорежиссер. Мать — Крикун Надежда Саввишна, театровед-тележурналист. Учился в Московской духовной семинарии, на юрфаке Ташкентского госуниверситета. Однако бросил оба заведения и получил диплом, закончив в 1980 году режиссерское отделение Ташкентского театрального художественного института. Более ста постановок в театрах России и Узбекистана. Был худруководителем и главным режиссером Ташкентского государственного театра оперетты, кавалер ордена Дружбы народов, с 1997 года — главный режиссер международного фестиваля «Шарк тароналари» (Мелодия Востока). За два года пребывания в Грузии он поставил в армянском театре спектакль «Моя теща» Хугаева и в Театре юного зрителя имени Нодара Думбадзе сказку «Звездный мальчик» Оскара Уайльда.

Человек один не может— Микаэл Альбертович! Как вы шли к профессии? Почему такие перепады: духовная семинария, потом юридический факультет?

— Так складывалась жизнь… В детстве я много и тяжело болел. Стоял вопрос буду я или не буду. И понятно возникали вопросы о смысле жизни, которые привели меня к духовному поиску. А после того, как отучился год в семинарии и решил уйти, отец настоял на юридическом факультете. — Сколько продержались? — После семестра принес отцу зачетку с отличными оценками и объявил, что я ухожу в театральный институт.

— Люди нашего поколения выросли в советское время. Даже в годы службы побывали в Афганистане. Однако наше время еще и эпоха знаменитых корифеев сцены… Новый век не дал нам пока своих Станиславских. Нет таких громких имен, таких громких посылов, творчество находится в кризисе? Что бы вы могли сказать по этому поводу?

— Форточку захлопнули (смеется). Я попробую вам объяснить, как мне это кажется. Я не могу так уж рассказать про весь земной шар, про все театральное искусство, тем более, что во всех странах оно развивалось как бы по-разному. Но, когда я учился в аспирантуре, у нас были педагоги, менеджеры разных американских театров, которые преподавали нам основные законы существования Бродвейских театров, на чем они строятся. Они нам говорили, что в Америке завидуют нам, имеющим репертуарные театры. Они говорили: вы не зависите от сиюминутного требования зрителей, вот он сегодня хочет смотреть ню, даем ему ню, завтра он хочет, чтобы с ним со сцены матом разговаривали, мы ему это подаем. А вы можете ставить все, что вы хотите… Конечно, были в ту эпоху огромные проблемы – цензоры, КГБ и прочее. Но нас учили ориентироваться на три ступеньки: спектакль должен удовлетворять людей, которые пришли развлекаться, самый большой слой, людей, которые пришли посмотреть — второй слой, и третий, высший слой – люди, которые пришли подумать… Вот в этом смысле было очень легко работать. Одним ты выдавал форму, другим ты вкладывал содержание, а с третьими ты разговаривал системой символов, которые знатоки улавливали. На этом строились театр на Таганке, театр Андрея Гончарова — имени Маяковского в Москве, так был построен театр имени Руставели. Наша руководитель курса в институте была величайшим поклонником Роберта Стуруа, и вообще, кроме «Кавказского мелового круга» она нам ничего не рассказывала (смеется). Ну и всеобщим богом, вершиной был Георгий Александрович Товстоногов, тбилисец, создавший такой театр, что сам Питер Брук предложил Георгия Александровича на пост президента Международного института театральных исследований. Я был на Авиньонском фестивале в 1990 году. Авиньон превращается в одну театральную площадку, идешь по улице, и вот в этой подворотне играют комедию, в другой – драму. Попасть на спектакль советского театра было практически невозможно, это была вершина.

— А что происходит сейчас?

— А сейчас, так называемое «рыночное» отношение к культуре, приводит театр к необходимости работать «на потребу», удовлетворять массовый спрос. Вот в чем проблема!

— То есть эстетическая, духовная сторона как бы отодвигается?

— Да, отодвигается. Я не буду говорить о грузинских театрах, не имею на это права, но я могу говорить, например, о том, что происходит в коммерческих театрах Узбекистана и Армении. Между тем, всегда задачей театра было поднять зрителя до себя. Он на протяжении всей своей истории, а это две с половиной тысячи лет, был школой. Он учил человека разрядить агрессию, сострадать, сопереживать. А сейчас? Откройте в интернете репертуар любого театра — московского, киевского, питерского. Он спускается к зрителю. И что происходит – со сцены разговаривают матом, и какому-то зрителю это нравится… — Микаэл Альбертович, за короткий период вы поставили в Грузии три спектакля. В Ахалцихском драматическом театре, в Тбилисском армянском театре, и в ТЮЗе имени Нодара Думбадзе. Все постановки прошли с аншлагом. Еще один-два спектакля, и вы станете, как минимум, знаменитостью города Тбилиси.

— Спасибо.

— Я смотрел ваш спектакль «Звездный мальчик», он произвел на меня огромное впечатление. Для режиссера главное, чтобы зритель думал вместе с ним…

— Понимаете, у каждого режиссера возникает своя тема. Моя тема — как мы друг друга не понимаем, что с нами происходит. Не перекидываться словами, а обмениваться мыслями, эмоциями. Тогда можно говорить об общении. Я, например, не приемлю общения по интернету. Общаясь, надо смотреть в глаза собеседнику. Иначе никак нельзя. Если в горах ветер дует в одну сторону, то и деревья все растут в ту же сторону, вот так и мы становимся одинаковыми.

— Образуется вакуум, потребность в духовности, может быть, так мы к чему-то новому идем? — Есть такая детская пьеса про мышиных Ромео и Джульетту. Белые мышки враждуют с серыми, но два юных создания влюбляются друг в друга. Как решить конфликт? Что-то же объединяет два лагеря? Да – любовь к сыру! Так и люди. Всех нас что-то объединяет. И мы должны начать искать не то, что нас разъединяет, а то, в чем мы похожи! Пусть останутся самобытные культуры! Грузинские традиции, армянские, африканские! Мы должны понять главное — нас связывает то, что мы люди. Эрнест Хемингуэй, прославивший первым культ индивидуума, защищающего свое одиночество, перед самоубийством написал в предсмертной записке: «Человек один не может». Вот что важно на сегодняшний день. Сколько возможно разворотов этой темы…

— Что вы лично, маэстро, скажете зрителю завтра?

— Вот сейчас я должен поставить сказку Вильгельма Гауфа «Халиф Аист», есть у меня замысел.

— Когда вы ставите спектакль?!

— В марте.

— Остается дождаться весны. Желаю удачи!

— Вам тоже — мира, добра и понимания!