Темур Нодарович Чхеидзе, отметивший 70-летний юбилей, отказывается от интервью  «по случаю». «Не люблю!» — говорит режиссер, одаривая своей знаменитой обаятельной, ласковой и чуть лукавой улыбкой — наверное, желая  смягчить возможную обиду журналиста за отказ. «Думаю, лучше будет встретиться позднее, когда поставлю что-то новое…», — добавляет он.  Темур Нодарович – мягкий, интеллигентный человек, обладающий при этом сильным, цельным  характером и сохраняющий верность своим творческим принципам. Российский телеканал «Культура» назвал это приверженностью  классическим театральным традициям.  Но Чхеидзе, скорее,  — приверженец Театра в самом высоком, настоящем  смысле этого слова. Но приверженец негромкий, не кричащий о своих достижениях и обретениях, не поддающийся веяниям изменчивой  моды, не пытающийся никому ничего доказать или что-то опровергнуть, но спокойно и последовательно делающий свое дело. Скромность, при выдающихся успехах в области театральной режиссуры,  – одно из его главных качеств, что в полной мере проявилось и во время творческой встречи режиссера с  общественностью в Доме актера имени А. Хорава. Вел вечер председатель Союза театральных деятелей Грузии, режиссер Гоги Кавтарадзе. Общение с залом было легким, непосредственным, Чхеидзе много шутил, и зал реагировал на это смехом и аплодисментами. Несмотря на официальный тон, изначально заданный ведущим как условие игры под названием «юбилей». Но эта официальность лишь подчеркивала товарищеские отношения между юбиляром и хозяином вечера, приветствующим гостя.     

В беседе с мэтром были затронуты многие интересные темы. Одна из них: кто оказал на Темура Чхеидзе наиболее сильное влияние в творчестве. 

— Наиболее сильным и долгим, возможно, я  и сейчас его еще испытываю, оказалось влияние Михаила Ивановича Туманишвили – во всем: театральная эстетика, отношение  к предназначению режиссера, сам подход  к этой профессии. Правда, ты должен со временем найти что-то сам, иначе учитель так и останется для тебя памятником.

  Темур Чхеидзе учился в театральном  институте на курсе  Дмитрия Александровича, Додо Алексидзе.

—  Его влияние  было сложным, потому что сам Додо Алексидзе ни на кого не был похож.  Его нельзя было соотнести с таким понятием, как школа. Он был явлением широким, всеобъемлющим,  связанным со всем сразу. Мы были всего лишь на третьем курсе, когда Додо Алексидзе уехал работать в Украину, и  просто не  успели у него многому научиться. Что касается Михаила Туманишвили, то уже с детства, благодаря семье, я был в его кругу. Хотя  с самого начала я не относился к нему как к учителю. Это произошло потом, постепенно.

   На счету Темура Чхеидзе – более 70 спектаклей.  Среди его постановок – не только драматические спектакли, но и оперы. В качестве оперного режиссера он работал в Большом театре, Мариинке,  Метрополитен-опера,  Ла Скала.

—  Любой, хороший или плохой,  спектакль, который ставится в Метрополитен-опера,  идет всего 12 раз. Если постановка имела успех, то спустя время ты вновь можешь собрать коллектив и  сделать приблизительно то же самое, и спектакль снова пройдет 12 раз. Когда я поехал в Метрополитен-опера  во второй раз, чтобы возобновить прежнюю постановку, то заметил, что со стороны дисциплины и организации все уже было не так хорошо, как в первый раз. Не знаю, возможно, это было связано со сменой руководства, а может быть, были и другие внутренние причины… Помню, как в Генуе  я ставил «Дон Карлоса». Собрались на первую или вторую репетицию. Репетировали третий акт. Пришел дирижер, оркестр сыграл ровно два такта и остановился. «Холодно!» — пожаловались музыканты и ушли. Появился представитель профсоюза. Были приняты меры, чтобы как следует отопить зал. Оркестр вернулся, отыграл ровно четыре такта и снова остановился. «Жарко!» — заявили музыканты. Я понял:  происходит что-то странное. Но что? Вскоре все выяснилось. Вместе с переводчиком ко мне подошел музыкант – первая скрипка и сообщил, что на этой неделе  проходят  политические выборы. Дело в том, что абсолютное большинство музыкантов —  сторонники  одной партии, а директор приверженец  другой.  «Неужели нельзя было решить все эти проблемы не в ущерб нашей работе?» — возмутился я.  Но мне обещали, что все будет хорошо…  Вспоминается еще одна история. Репетировали сцену смерти Родриго в опере «Дон Карлос». Я попросил певца, исполняющего партию Родриго, по окончании его вокальной  темы, пока оркестр еще играет, подняться по лестницам декорации и уже наверху «принять смерть».  «Но это вредно для дыхания!» – возразил певец. Я решил, что переводчик неправильно меня перевел и уточнил: «Но ведь это уже после того, как вы завершите свое пение». «Я  не успею!» – упорствовал вокалист. Я ему показал на своем примере, что времени вполне  достаточно – четыре акта,  и он  успеет подняться по лестнице без ущерба для дыхания. Однако певец продолжал стоять на своем: «Это вредно для дыхания!». «Ну, ладно, помирай тут же, на авансцене!»  – махнул я рукой, поняв безнадежность ситуации. В США или России «это вредно для дыхания»  никто не скажет,  с их артистами  ты можешь решать самую трудную творческую задачу.  Интересно, что в контракте Метрополитен-опера написано, что артист безоговорочно выполняет любое требование режиссера и дирижера. Сначала я удивился этому, а потом подумал: насколько же это принципиально важный момент, если вынесен в самое начало контракта! Значит, до того, как это записали в договор, требования режиссера или дирижера не выполнялись? За границей на любой случай существует профсоюз, и так подумаешь-подумаешь, и соскучишься по родной стране.

    А вообще если бы не  российский дирижер, художественный руководитель Мариинского театра  Валерий Гергиев, я бы не попал в оперное пространство. Я до определенного времени  никогда не ставил оперы. Сначала в Мариинке мне предложили поставить «Войну и мир» Сергея Прокофьева. Я отказался – такой огромной оперы я не видел!  Сказал, что не смогу это поставить. И тогда возник прокофьевский «Игрок», получивший в 1997 году российскую национальную премию «Золотая маска» в номинации «лучший оперный спектакль».  Успех «Игрока» обусловил интерес Ла Скала и Метрополитен-опера. Я был проектом  Валерия Гергиева. Так что никакой особой  моей заслуги в этом нет.

   Чхеидзе ответил на вопрос, существует ли разница в русской и грузинской актерских школах.        

—  Нет однозначного ответа. Во многих вещах никакой принципиальной разницы нет. В методологии, в процессе репетиций.  В России у меня очень быстро возникло ощущение, что с этими актерами я очень  давно работаю. В чем разница? Русский актер должен абсолютно все знать о своем персонаже, начинает с нуля и шаг за шагом, ступенька за ступенькой поднимается  за тобой, чтобы  потом взлететь,  а вот грузинский актер начинает прямо с полета, иногда глубоко не вникнув в материал. «Подожди, давай поймем, что происходит!» — останавливаю я.  Но итог в обоих случаях – один. Никакой разницы. И оба процесса очень мне интересны. В нашем деле все-таки самое интересное – репетиция…

    Темур Чхеидзе дважды поставил спектакли на сцене МХАТа. В 1982 году по просьбе Олега Ефремова он выпустил  «Обвал» по знаменитому роману Михаила Джавахишвили «Джакос хизнеби» — это был, по словам критиков, грандиозный спектакль. Спустя почти двадцать лет Чхеидзе поставил здесь «Антигону» Ануя  с  потрясающим Отаром Мегвинетухуцеси в  главной роли.

—  Я счастлив, что мне довелось работать с очень хорошими актерами – среди них были и великие. Серго Закариадзе, Эроси Манджгаладзе, Автандил Махарадзе, Жанри Лолашвили, Нана Пачуашвили, Гоги Харабадзе, Кахи Кавсадзе, Нодар Мгалоблишвили, Гоги Гегечкори, Саломе Канчели…  всех не назовешь!  Мы создали друг друга. Если бы не они, я бы не стал  режиссером. Актеры с самого начала настолько мне доверились,  что это стало более решающим фактором, чем готовая продукция. Всегда, в любом возрасте, я был рядом, вместе  с актерами. На репетициях проблем не помню. Ну, сегодня не получилось – получится завтра, послезавтра. Может быть, и ничего не получится.  Но я уверен, что актер простит режиссеру неуспех, но не простит того, что репетиции не приносят ему удовольствия, что ему не интересно. Помню, как  Гига Лордкипанидзе сказал, что я должен поставить в театре имени Марджанишвили «Привидения» Ибсена. Были определены замечательные актеры – Верико Анджапаридзе, Акакий Васадзе, Софико Чиаурели, Нодар Мгалоблишвили и Гиви Берикашвили. Великие Верико и Акакий вели себя со мной так, будто я уже  сложившийся, опытный  режиссер! Увы, я всегда думаю о том, что ставить и только потом о том, кто это должен играть, а так хотелось поработать с замечательными актерами еще и еще раз …

Речь зашла и о недостатках Темура Чхеидзе. 

— Мой главный недостаток – то, что я долго принимаю решения, взвешиваю. Хотя бывают ситуации, когда долго думать нельзя. Наверное, были в жизни ситуации, когда мне нужно было быть более категоричным, когда меня обвиняли в отсутствии  твердой позиции. Одно знаю — подлости я никогда не делал. А вот ошибок сделал немало. Иногда говорят, что если бы была возможность прожить жизнь заново, то не совершили бы стольких ошибок. Но, наверное, большинство ошибок повторились бы  – ведь человек останется самим собой  и будет вести  себя в тех или иных ситуациях точно так же.

  По словам Темура Чхеидзе, не было спектаклей, которые он хотел поставить, но не поставил. Не  было и таких, которые  он не  хотел поставить, но вынужден был поставить. «Таких не существует. Я имел дело с людьми, которые давали мне возможность ставить то, что я хочу, и  спасибо им за это!» — сказал режиссер.

Самого любимого спектакля Темур Чхеидзе назвать не сумел, признавшись в любви ко всем своим постановкам.    

— Средние спектакли тоже нужны для чего-то и со временем становятся, возможно, более значимыми.  Хорошие или плохие спектакли – все они мои! Не скажу – дети. Но они все мне одинаково дороги.


Инна БЕЗИРГАНОВА